Доверие общества к науке и университетам в США падает,с этим трудно спорить. Политики слева обвиняют во всем трампизм,дезинформацию и недостаток образования людей,но что если это кризис – отражение наших внутренних проблем в науке,эхом докатившихся до людей?

Дональд Трамп в Принстоне читает лекцию Карлу Марксу,Че Геваре и Ноаму Хомскому

Коллаж

Чем вообще определяется доверие широкой публике к науке? Этот вопрос не так прост,как может показаться. Десятилетиями мы,ученые,полагали,что более высокий уровень образования естественным образом означает большее доверие к науке. Но данные социальных исследований показывают,что доверие зависит не столько от знаний,сколько от ценностей людей и их соотношений с ценностям ученых. Например,если тема исследований политизирована,люди перестают считать науку беспристрастной. Они видят (или им кажется,но в данном случае это одно и то же),что ученые проявляют предвзятость,и доверие рушится.

Неправильное образование?

По данным исследовательского центра Pew Research,американцы вне зависимости от политических предпочтений считают,что высшее образование в стране движется в неправильном направлении. Не только республиканцы (77%),но и большинство демократов (65%) придерживаются этой точки зрения (с 2020 года этот показатель у демократов вырос на 5%). Люди обеспокоены тем,что кампусы перестали быть настоящим рынком идей и их свободного выражения,а захвачены только одним направлением мысли,а место вдумчивой дискуссии занял активизм. Скептически настроенные люди видят в академии группу активистов борющихся за свои политические цели а не беспристрастных экспертов,поэтому доверять им они не могут и не хотят.

Это восприятие имеет под собой реальную основу. Политическая принадлежность преподавателей поразительно неравномерна: соотношение демократов и республиканцев среди преподавателей университетов варьируется от 2:1 на инженерных факультетах до практически 100% в социологии и гуманитарных науках (как пример приведу ошеломляющие 98:1 на факультете гуманитарных наук в Корнельском университете),самым громким голосом в академии все чаще обладают не просто левая,а крайне левая профессура. Более того,процент радикалов на университетских кампусах чрезвычайно высок: 40% профессоров идентифицируют себя как марксисты,радикалы,социалисты,и активисты. Конечно,академия – это не выборный орган власти,и от нее нельзя требовать воспроизведения политической палитры общества в деталях. Но и таким огромным разрыв быть не может: опросы показывают,что общество в США,в целом,центристское,и только по 10% с каждой стороны более или менее радикализированы. Это общество не узнает себя в академии,и дело тут не только и не столько в опросах. Результатом становится интеллектуальная монокультура,которая видна невооруженным глазом. В спорных областях — от биоэтики до геополитики – университетские курсы представляют собой поразительно единообразный идеологический нарратив,не освещая всю гамму точек зрения. Крупное калифорнийское исследование,которое с помощью машинного обучения проанализировала огромную базу данных об образовательных программах,показало,что спорные темы,такие как палестино-израильский конфликт,аборты и расовые предубеждения в системе уголовного судопроизводства,преподаются во всех университетах практически одинаково с крайне либеральной точки зрения. Контраргумент попросту отсутствует,студентам не разъясняют комплексную,многостороннюю природу этих вопросов,а предлагают единую,узкую политическую идеологию.

Эта несбалансированность убеждений и политизация образования и науки существуют настолько давно и зашли так далеко,что образовали собственные бюрократические структуры. Программы разнообразия и инклюзивности,созданные с благими намерениями,превратились в огромные административные машины,навязывающие новые формы дискриминации,насаждающие догматизм и подавляющие открытые дискуссии – и все под знаменем социальной справедливости. Такие организации,как FIRE,защищающие свободу слова,ставят неудовлетворительные оценки большинству американских университетов. Их политизированность становится настолько очевидной,что это видят совсем широкие круги людей – и перестают им верить.

Рожденные в СССР

Я выросла в СССР,и мы все помним по семейным рассказам и книгам историю сталинских времен,когда люди исчезали с фотографий и из энциклопедий,исчезая и из жизни. В 2021 году,со мной случилось странное дежавю. Я отправила на рецензирование обычную научную статью,исследование о материалах для солнечной энергетики. Ответы рецензентов были в основном рутинными,за исключением одного комментария,который меня поразил.

«Сама статья хороша,— говорилось в ней,— но авторам следует избегать использования термина “Предел Шокли-Квиссера”. Уильям Шокли придерживался расистских взглядов,и нам не следует упоминать имена таких людей».

Предложение стереть общепринятый физический термин из-за личных убеждений ученого вызвало поток воспоминаний из моего советского детства. Это был тот же импульс: очистить прошлое,чтобы оно соответствовало моральным потребностям настоящего,переписать историю,чтобы она отвечала господствующей идеологии. Тогда я поняла,что больше не могу игнорировать происходящее. Я стала публично писать о политизации науки — и реакция не заставила себя ждать. Некоторые коллеги пытались подвергнуть меня остракизму,другие — навредить моей карьере. Но наряду с враждебностью пришло нечто неожиданное: сотни сообщений от учёных из разных дисциплин,которые испытывали то же беспокойство,но боялись говорить. Тогда я поняла,что я не одна.

Я отдаю себе отчет в том,что один человек или даже группа людей не могут сделать очень многого личным действием. Но я не хочу действовать вразрез со своими убеждениями. Недавноя разорвала профессиональные отношения с одним из крупнейших и важнейших в мире издательств Springer Nature Publishing Group,поскольку теперь это издательство требует от рецензентов учитывать демографические показатели авторов при цитировании исследований,открыто подвергает цензуре неугодные результаты исследований и даже выбирает рецензентов по половым и расовым признакам. Миссия публикации строгих научных работ была вытеснена общественным активизмом,и я не хочу участвовать в этом.

В поисках завтра

Я химик-исследователь,и я люблю свою работу в лаборатории,я пришла в науку ради нее,а не борьбы за справедливость. Лозунги и активизм – не моя среда. Моя работа всегда была связана с красотой понимания мира,расширением границ наших знаний о молекулах и энергии,обучением студентов. Я хотела бы вернуться в лабораторию и сосредоточиться на химии. Но молчание имеет последствия. Кризис в академической среде стал слишком глубоким,чтобы его игнорировать. Некоторые выступают за реформирование университетов изнутри; другие считают,что университеты слишком скомпрометированы,чтобы их спасти,и их необходимо перестроить с нуля. И я не знаю,можно ли “вылечить” систему,меня разрывает на части это противоречие. Я не люблю революций,но пока не вижу искреннего стремления к реформам внутри университетов и профессиональных организаций.

И всё же я отказываюсь поддаваться отчаянию. Я действую не из гнева,а по необходимости,руководствуясь простой истиной,которая применима как к науке,так и к общественной жизни: если не попробуешь,ты уже проиграл.